Ню сквозь замочную скважину, или Страсти по Дега

27 марта 2012 года, 10:44

Орсэ - единственный вокзал Парижа, к которому не ходят поезда. Четверть века назад перроны превратились в залы лучшего в Европе Музея изобразительных искусств. И только откуда-то из парижских недр, словно из исторических глубин, прорываются к поверхности глухие перестуки подземки. Они заставляют вибрировать подошвы и проникают в мозг, уже наэлектризованный прикосновениями к тайнам Искусства и мучениям его творцов.

Михаил Калмыков

имя: Михаил Калмыков

В 1981 году окончил Институт стран Азии и Африки при МГУ им. М. В. Ломоносова по специальности "международные экономические отношения". Трудовую деятельность начал редактором в Главной редакции социалистических стран информационного агентства ТАСС. Вскоре на три года уехал спецкорром ТАССа в Социалистическую республику Вьетнам. После Вьетнама до 1994 года работал ответственным выпускающим Объединенной редакции стран Европы агентства ИТАР-ТАСС. Затем шесть лет работал спецкорром ИТАР-ТАСС в Париже (Франция). После возвращения из Франции поработал руководителем Кремлевской группы и начальником Управления пресс-службы Президента РФ. С декабря 2002 года работает на посту первого заместителя генерального директора агентства ИТАР-ТАСС. Владеет французским, вьетнамским и английским языками.

…Мы, журналисты, конечно, – самые счастливые люди во Франции. Можно сказать, единственное привилегированное сословие. Потому что, кроме нас никто не может обойти двухчасовую очередь перед входом в Музей д’Орсэ. Мы – вне зависимости от гражданства – имеем право на бесплатное и приоритетное посещение лучших государственных и многих провинциальных и частных музеев.

Когда у тебя в парижской командировке немногим больше трех часов свободного времени, грех не воспользоваться такой привилегией прямого доступа. И хотя 20-градусное солнце соблазнительно тянуло измученного затяжными снеговыми зарядами москвича на парижские бульвары, где уже начали оживать каштаны, я твердо повернул в сторону набережной Анатоля Франса.

Меня ждут «Эдгар Дега и Обнаженная натура». По-французски это звучит не так пафосно: «Дега и Ню» (Degas Et Le Nu/). Выставка, которая до середины лета будет манить всех, кто так и не раскрыл – и никогда, надо надеяться, не раскроет – великой тайны великой культурной революции, постигшей человечество с середины прошлого века до Первой мировой войны.

Хорошо знакомый мне по прошлой корреспондентской жизни «Вход С» со стороны махонькой улочки Лилль, параллельной набережной. Глоток кофе, не присаживаясь, прямо у стойки угловой кафешки (не потому, что дешевле, а потому что -– часть ритуала), и  – бодро к боковой проходной.

А в 30 метрах к главному входу, вытянувшись в строгую змеевидную цепочку, обнесенную металлическими заграждениями, покорно стоят не только падкие на все заграничные туристы, но и видавшие виды французские пенсионеры, шебутные школьники с озабоченными учителями, влюбленные студенты, прогуливающие университетские лекции, а также прочие потенциальные избиратели, за которыми хищно охотятся Саркози и Олланд. Никто не шумит, не финтит, не лезет без очереди. Надо отдать должное здешней полиции – она умеет ненавязчиво договориться о соблюдении дисциплины.

Впрочем, еще только 10 утра, Музей едва открылся, все успеют.

Сочувствуя очереди, с виноватым видом прохожу охранников у двух постов. Они легко верят на слово, что я журналист. После обязательной рамки металлоискателя наконец нахожу того, кто желает заглянуть в мое отечественное журналистское удостоверение (в бытность тассовским собкором пользовался здешней аккредитационной карточкой МИД). Кириллица, конечно, смущает сухонького билетера, но он, поколебавшись чуть-чуть, машет рукой дальше: мол, идите. И добавляет на словах: «Там Вы все же как-нибудь докажите, что Вы журналист».

Экономлю 12 евро и иду к контролерам перед входом в главный зал. У них после секундной паники – спасительная идея: «Вон та наша коллега немного знает русский». Протягиваю девушке-полиглоту свою ксиву, она шевелит губами, в глазах – страдание. Но имидж знатока русского не должен быть позорно подорван перед коллегами, поэтому она находит в себе силы улыбнуться и – пропускает.

Я выхожу к Дега.

… Никто толком не знает, что там у него было с женщинами. Гениальный рисовальщик, перекинувший мостик от классики Энгра и Делакруа к экспрессионизму и авангарду ХХ века, избежав при этом ловушки безответственного по своей социальной сути импрессионизма, никогда не был женат, ничего неизвестно о его любовницах. Но такой мучительной преданности женщине, женскому образу, такого сострадательного стремления к его разгадке на протяжении всего творческого полувека, отмеренного Дега, не было, пожалуй, ни у кого из современников.

Да, Мане с его «Олимпией» и «Завтраком на траве» удался эпатаж публики. Таитянки Гогена трогали безобразной экзотикой. Скульптуры Родена – подавляли тяжелой неприкрытой сексуальностью. Курбе в своей легендарной картине «Начало мира», изобразив крупным планом самую сокровенную деталь женского тела, поднялся до поразительных высот натурализма, но сам же этого и застеснялся. И картина долго томилась в темницах частных коллекций, прежде чем угнездилась полтора десятка лет назад в огромном зале Музея д’Орсэ аккурат рядом с нынешней выставкой Дега.

А сам Дега в сотнях набросков, эскизов, картин шел от ничем не примечательной белошвейки к еще более заурядной прачке, от нее – к гладильщице, далее – к горничной, и везде – сострадал. Даже в борделях он продолжал работать, заставляя и продажных женщин заниматься не свойственным им изнурительным трудом модели в позах, которые ничего общего не имели с высокой эротикой и слащавым гламуром.

Внизу его социального ряда – проститутки. Не салонные куртизанки, а именно шлюхи. Вверху – балерины. Но не эффектные и прославленные волочковы, а некрасивые, изможденные каторжным трудом, почти прачки.

Завсегдатаем борделей был и Тулуз-Лотрек, но того больше привлекали женщины, выносящие свою судьбу на всеобщее обозрение. Дега всегда оставляет женщину один на один с самой собой. Со своей бедой. Со своей бездной. И – болезненно подглядывает за ней через замочную скважину, как сам же и признавался.

В отличие от импрессионистов Дега не любил пленэр. Он не звал женщин на природу. Он рисовал их при убогом внутреннем освещении в той заурядной обстановке, где они трудно существовали. И – искал линии образов, словно разгадывал линии судеб.

Десятилетиями Дега возвращался к одним и тем же женским позам – большей частью усталым и уродливым, создавал десятки этюдов, которые потом тщательно перерисовывал и перерабатывал в километры своих полотен. Воспитанный классической рисовальной школой, он скорректировал ее под влиянием времени, но – не отказался от ее законов, в основе которых – труд.

«Раньше эти сюжеты назвали бы «Сюзанна в купальне», а теперь я пишу женщин с лоханкой», – горько шутил он. И – продолжал писать, словно надеясь, что найдет, наконец, универсальный спасительный алгоритм женской линии.

Закономерно, что в начале ХХ века он пришел – уже в возрасте за 60 – к фотографии, чего не сделал бы завзятый импрессионист. Зафиксировать ускользающее мгновение, чувственный физиологический изгиб или неловкое, но все равно женственное движение –  это желание заполняет картины Дега.  Отсюда их почти первородная кинематографичность, хотя под рукой у Дега была не операторская камера, а всего лишь, образно говоря, все та же замочная скважина. 

И что же он обнаружил через нее? А вот что: женщина остается женственной даже, когда оказывается, на сторонний взгляд, вдруг вроде бы некрасивой, неловкой, униженной. Почему? Тут ответа Дега не дает. И быть его не может. И вместе с Дега мы, мужчины, также мучительно робеем перед этой загадкой. 

Более сотни работ, собранных совместно Музеем д’Орсэ и Бостонским художественным музеем (кстати, будете в Бостоне – не пройдите мимо!) из собственных запасников и из частных коллекций, не приблизят нас к разгадке женщины, но помогут почувствовать трепет художника и человека перед этой загадкой.

Выставка выстроена незамысловато хронологически – от десятилетия к десятилетию. Картины, эскизы, скульптуры, рисунки, пастель. Художник трудится. Потеет. Борется со временем. Стареет. Один. Завоевывает славу. Его знаменитое полотно «Танцевальный класс» продано в 1912 году за почти полмиллиона франков – рекорд! Но счастлив ли он? Слава, ведь, – неважная замена личному счастью…

Но мы счастливы от того, что когда-то был такой прославленный человек – Дега. 

©
Подписка на Euromag

Маргариты и маргаритки, или Француженки тоже женщины 29 марта 2013, 15:34

Маргариты и маргаритки, или Француженки тоже женщины

С 8 марта прошел почти месяц, так что никто не заподозрит меня в желании угодить женщинам к весенней дате. Нет, разговор чисто профессиональный. Тем более, что весной и не...

Депардье для России, или Россия для всех 17 января 2013, 10:59

Депардье для России, или Россия для всех

Я резко затормозил. Через улочку Гренель, не глядя по сторонам, метнулся слоноподобный краснолицый человек в расстегнутой куртке с картонкой пива под мышкой. Моего Пежо-405...

Неосторожное обещание Карлы, или Истина в бургундском 30 ноября 2012, 14:24

Неосторожное обещание Карлы, или Истина в бургундском

На российском ТВ этот сюжет пришлось бы сопровождать пометками 18+. Экс-первая леди Франции, она же мега-топ-модель и пусть заурядная, но сексапильная певичка, в свете...

Эльзасское золото, или В Стране некислого рислинга 31 октября 2012, 11:01

Эльзасское золото, или В Стране некислого рислинга

Безукоризненная лебяжья линия шеи, податливые узкие плечики, хрупкий удлиненный силуэт... Не знаю, что выглядит более женственно, чем бутылка белого эльзасского вина...